Сергей Гогин, 29 January 2018 Культура
«Ленин был остроумнее»
Написать автору

Лев Данилкин стал лауреатом премии «Большая книга» 2017 года за беллетризованную биографию Ленина «Пантократор солнечных пылинок». Необычное название следует расшифровывать: пантократор – это вседержитель, а солнечные пылинки (это словосочетание встречается в ленинских конспектах Гегеля) указывают на ослепительный свет истины, проявляющий невидимое содержание души. Другими словами, для Данилкина Ленин – фигура религиозного масштаба и значимости, недаром он говорит в интервью, что у него сложились с его героем «фантомные отношения». Во время встречи с читателями, которая состоялась не так давно в Ленинском мемориале в Ульяновске во время международного форума историков, философов и публицистов, автор говорил о Ленине как о «центре силы» России, наделившем ее сознанием, с чем многие, несомненно, поспорят.  

Данилкин не историк, а филолог, и не скрывает, что его подход к биографии Ленина был филологическим, через тексты его трудов и написанных ранее биографий. Интервью не оставляет сомнений, что за пять лет работы над книгой автор проникся Лениным и даже бесчеловечные резолюции Ильича (направленные в том числе и против церкви) объясняет тем, что тот был «ситуативным политиком». И здесь Данилкин-филолог окончательно берет верх над историком: в частности, там, где он говорит об экспроприации церковных ценностей, он грешит против истины, так как архивные данные говорят, что изъятые ценности пошли не только и не столько на борьбу с голодом 1922 года, сколько на поддержку «мировой революции», зарубежных компартий. К концу интервью Данилкин и вовсе заговорил штампами из «Краткого курса ВКПб». Впрочем, уважаемые филологи с восторгом отзываются о необычном стиле книги Данилкина, о новаторском подходе в виде биографического трэвелога, оцененного крупнейшей российской премией.

– В чем ваши фантомные отношения с Лениным? Когда они начались? Снится ли вам ваш герой?

– Такие отношения возникали не только с Лениным – это уже третья биография, которую я написал. Такие отношения особенно отчетливо складываются с живым еще человеком, например, когда я писал о Проханове: встречаешься с человеком десятки раз, и то, что он о себе говорит, нельзя принимать на веру, поэтому ты воспринимаешь его как ненадежного свидетеля. Он тоже чувствует, что ему не вполне доверяют. Такая сложная игра возникает. В меньшей степени это было с Гагариным, а вот с Лениным  в полной мере. «Под Ленина» можно подобрать любых свидетелей, чтобы выстроить любую концепцию: что он чудовище и ел детей или, наоборот, самый человечный человек, гладил детей по головке. Нужно выстроить конфигурацию свидетелей, и быстро это не делается. Есть воспоминания о Ленине Валентинова, который общался с ним в 1904 году несколько месяцев, они считаются самыми точными и остроумными воспоминаниями. В какой-то момент кажется, что Валентинов – самый важный свидетель, через его мемуары можно написать биографию Ленина. Потом выясняется, что он написал их через 30 лет и что это тоже какие-то фантомы, что это тоже ненадежный свидетель. Так возникают отношения – из этих чужих свидетельств, из текстов героя, эмоции каких-то свидетелей тебя тоже заражают. Возникает противоречивый образ: сегодня он кажется таким, завтра – другим. Будет ли это влюбленность или ненависть?  Как писатель ты можешь использовать фигуру рассказчика, разыгрывать ее. Я это сделал только в самом конце книжки, а до того делал вид, что мой рассказчик объективен. Такие отношения – хороший материал для писателя.

– Можно ли сказать, что в результате этих пятилетних отношений с героем вы стали другим Львом Данилкиным?

– Про это у меня послесловие к книге. Ты изначально начинаешь эксперимент. Некоторые люди сами себе устраивают странные тесты: «Я буду весь год есть только в Макдональдсе, и посмотрим, что получится». Или: «Я буду весь год читать Британскую энциклопедию». У меня был веселый эксперимент: что произойдет с человеком, который будет нон-стоп читать собрание сочинений Ленина, с первого по 55-й том. Оказывается, это не очень продуктивная игра, потому что если не понимаешь, о чем там речь, то это довольно скучно: ты зеваешь и засыпаешь с раскрытой книгой. Общение с 55-томником не меняет человека, но когда ты понимаешь, при каких обстоятельствах написан тот или иной мелкий текст и что на самом деле творилось (например, что значит совещание 22 большевиков осенью 1904 года), когда понимаешь драматургию и мотивы участников, твой герой становится другим человеком, и это автоматически заражает тебя тоже, твоя картина мира сильно корректируется. Когда я начинал писать книгу, я знал, что был 1917 год, гражданская война, а сейчас я понимаю подоплеку и механику всего этого, понимаю, как легко это может повториться. Когда два времени входят в резонанс – время, в котором ты живешь, сидя за этим 55-томником, и то время, – то тема начинает на тебя влиять. В этом смысле – да, я пять лет назад и я сейчас – два разных человека. 

– Вы сказали – тема меняет картину мира. Вы стали более левым, более социалистом? Или просто четче проявился исторический параллелизм, понимание, что повторение истории возможно?

– Не обязательно разделять марксистскую идею, не обязательно вступать в КПРФ. «Империализм как высшая стадия капитализма» – работа, которая объясняет всё, что произошло за последние 100 лет. Война, которая началась в 1914 году, она, по сути, продолжается. Отстранение от Олимпиады – та же история, та же мировая война, которая за эти 100 лет и не заканчивалась. Когда в твоих руках оказывается ключ, которым ты можешь открывать исторические события и сегодняшние вещи, вот это и есть изменение картины мира. Таких людей, которые дают ключи, не так много. В моей жизни это были Проханов, Ленин и еще один человек, про которого я еще напишу.

– Вы теперь больше сочувствуете Ленину как человеку и политику?

– Конечно, меня задевает, когда кричат – «красный палач», что-то оскорбительное. Это неприятно. Конечно, я воспринимаю его не только как человека, про которого я начитался воспоминаний и который не имеет ко мне отношения. Конечно, имеет.

– Как же это сочетается с документами, подтверждающими, что он на самом деле велел расстрелять как можно больше попов?

– Это была конкретная ситуация. Это 1922 год, голод в стране, денег взять неоткуда, страна в блокаде, в том числе торговой, война была гибридная, как и сейчас, единственный способ добыть валюту – взять церковные ценности, а до этого их пять лет не трогали, Ленин сам отдал в пользу голодающих свою гимназическую медаль. И тут выясняется, что духовенству важнее сохранить имущество, чем спасти людей. Знаете, какой каннибализм был в Поволжье? Когда публикуют записки – «расстрелять как можно больше попов», то хорошо бы рядом публиковать фотографии: сидит мужик, а рядом головы его съеденных детей. 

– Какая разница, абстрактная или конкретная ситуация, если речь о том, чтобы расстрелять попов? Это похоже на спор о том, сколько при Сталине было уничтожено людей. Если был расстрелян не миллион, а на 100 тысяч меньше, разве это меняет суть режима?

– Из всех событий необязательно извлекать какую-то мораль: вот столько-то среди духовенства было уничтожено, давайте теперь покаемся. Конечно, это чудовищно. Но не надо из чудовищных фактов извлекать коллективную вину.  У Леонида Юзефовича есть рома «Журавли и карлики», и там есть такое выражение: моралите убивает месседж. Не надо. Факты и так впечатляют. 

– Вы отдали этой работе пять лет жизни. Это очень большое обязательство перед собой. Это должно было быть серьезное решение.

– Если бы любому человеку предложили написать биографию Ленина для «ЖЗЛ», он бы все бросил и посвятил этому любое количество лет. О таком предложении можно было только мечтать. 

– Так вы прочитали все эти 55 томов?

– Да. Я даже составил книжку избранных работ Ленина, она недавно вышла. На любительском уровне я неплохо в нем ориентируюсь. Я прочитал также множество источников, от брошюр 1924 года до огромных монографий. Я медленно читаю, но через три года такой работы начинаешь отличать работы настоящих историков, которые действительно сидели в архивах, от пропагандистских штампов и клише. 

– Один из советских штампов – «Учение Ленина живет и побеждает». Но в итоге-то оно не победило…

– Это такой небольшой цикл – последние 25 лет, все еще может измениться. Советская попытка закончилась в 1991 году, думаю, она далеко не последняя. 

– Вы полагаете, Россия опять беременна революцией?

– Общественные противоречия никуда не деваются, вопрос в том, случится ли такой кризис, через который они войдут в резонанс друг с другом, как случилось в мировую войну. Мы дико близки к мировой войне, хотя это последнее, что нам нужно. Кто мог в 1914 году на волне патриотического энтузиазма предположить, чем все кончится?

– В сталинские времена был лозунг, что Сталин – это Ленин сегодня. В наше время из этого сделали шутку о том, что Ленин – это Сталин вчера. В этом для вас есть смысл? 

– Вопрос отношения Ленина и Сталина существенный. Сталин тоже ситуативный политик. И если бы ему в 1918 или в 1920 году показали его самого образца 1937 года, он бы ужаснулся. Была такая тяжелая политическая ситуация. Это не оправдание, но когда мы объясняем все политические действия безумием одного человека, мы проявляем неуважение к его жертвам. Весь этот ГУЛАГ случился не потому, что Сталин был безумцем и мерзавцем, у него были свои соображения, когда он  решался на такой радикальный способ решения проблем. Ленин по-другому разрешал эту ситуацию, но и он столкнулся бы с чудовищной ситуацией, когда пришлось бы делать неприятный выбор. Ленин был в личном плане остроумнее, у него было больше индивидуальных возможностей. 

– Вы говорили, что сегодня больше внимания уделяется Сталину, хотя Ленин фигура более значимая.

– Потому что вектор советской истории был задан Лениным. Первые партийные чистки начались не в 1937 году, а в 1920 году. Ленин создал партию как орден меченосцев. Существовала внешняя демократическая форма управления – советы, которые не могли быть формой государственного управления на практике. Поэтому помимо советской власти была параллельная структура, вот этот самый орден, который был, по сути, исполнительной властью. При всем масштабе Сталина, при всей ненависти или сочувствии к нему, в тех обстоятельствах, в которых он оказался, вся матрица советской истории была заложена Лениным. 

– Но если страна вернулась в исходную точку – рыночная экономика, капитализм, социальное расслоение, олигархат – значит, вектор, заложенный Лениным, был неправильный? 

– Это как в физике: если бы не было трения, то тела, получившие импульс, двигались бы бесконечно. В идеальном мире все было бы хорошо. Но он оказался внутри неидеального мира, где Советский Союз оказался втянутым во внешние войны (мне кажется, эта война идет и сейчас). Ленинская идея не похоронена, ленинский способ перехвата власти в момент кризиса не дискредитирован. Ленин – политический философ, разработавший методологию и искусство восстания. Лимонов основал политическую партию, и, может быть, во время кризиса он мог бы ей воспользоваться. Но нет кризиса. Хотя из мировой истории известно, что кризисы повторяются. 

– Создается впечатление, что вы не просто увлечены Лениным, но очарованы им. 

– Да, и что? Надеюсь, в книге этого не чувствуется. Она написана человеком, который манифестирует себя через иронию по отношению к своему герою, все время заботится о дистанции. А мне-то чего? Я книгу уже написал, и эта дистанция больше не является для меня рабочим приемом, я могу говорить о том, что у меня в  голове, это не имеет отношения к искусству рассказа. Я не равен моему рассказчику. Нужно же было рассказать о Ленине людям, которые либо не имеют о нем никакого представления, либо относятся к нему скептически, поэтому был создан рассказчик, который проделывает некую эволюцию: начинает на одной стороне, а заканчивает на моей.

 

Написать автору

Отправить сообщение